Метафизика и парадокс времени

Проблема самоопределения философии в постнеклассическую эпоху является одной из центральных тем, вокруг которых ведутся острые дискуссии в среде философов. От того, сможет ли философия соответствовать запросам и требованиям времени, давать адекватные ответы на вызовы современности, зависит ее дальнейшая судьба. Но еще более остро проблема самоопределения стоит перед метафизикой, которой необходимо себя позиционировать не только по отношению к науке и цивилизации, но и по отношению к собственно философии.

Ссылка на оригинал статьи:
Халапсис А. В. Метафизика и парадокс времени / Алексей Владиславович Халапсис // Філософія, культура, життя. — 2007. — Вип. 29. — С. 202—213.
APA style:
Халапсис, А. В. (2007). Метафизика и парадокс времени. Філософія, культура, життя, 29, 202—213.
Chicago/Turabian style:
Халапсис, А. В. «Метафизика и парадокс времени.» Філософія, культура, життя 29 (2007): 202—213.

Развитие метафизики в последние два столетия было весьма противоречивым. С одной стороны, она открыла новые области исследования (трансцендентальная философия Канта, феноменология Гегеля и Гуссерля, хайдеггеровский поворот в трактовке проблемы бытия и т.д.), с другой стороны, метафизика начинает стыдиться самой себя, ее гнетет собственная история и смущает собственный титул. Возникает весьма двусмысленная ситуация: метафизика есть и успешно развивается, а метафизиков как бы и нет. Не то, чтобы они, подобно известному мольеровскому персонажу, не догадывались о характере своих занятий, но всячески его маскировали под другими номинациями. С этим же связан любопытный факт: за последние два столетия появилось больше самоназваний философских учений, чем за всю предыдущую историю философии. Гераклит и Парменид, Сократ и Платон, Августин и Боэций, Эриугена и Аквинат либо вообще не задавались целью как-то номинировать свои изыскания, либо пользовались уже готовыми названиями – философия (первая философия), метафизика, теология и т.д. При всей нелюбви Декарта к схоластической традиции, ему и в голову не пришло придумать для «Метафизических размышлений» какое-то иное, «неметафизическое» название. По-видимому, он определял метафизику исходя из ее высшего принципа, а не из того, что ею также занимаются люди, чьи взгляды для него неприемлемы. Это наиболее честная и естественная, на мой взгляд, позиция.

Для метафизики преодоление «эффекта Журдена» связано не с движением «назад в будущее» с целью с формального возвращения древнего титула, а с необходимостью самоопределения в новой познавательной ситуации. Рассмотрению проблем и посвящена данная статья, целью которой является определение стратегии обновления метафизики в постнеклассическую эпоху.

На протяжении своей истории западная философия переживала как периоды триумфа и всеобщего признания, так и периоды гонений и обструкции, когда вставал вопрос о самом ее существовании как специфической форме теоретической деятельности. По разному складывались ее отношения с теологией (если Августин или Фома Аквинский использовали философию для концептуального оформления теологической доктрины, а Эриугена ставил ее авторитет даже выше авторитета теологии, то Тертуллиан не мог отказать себе в удовольствии искренне порадоваться при мысли о мучениях философов в аду), с наукой (от грандиозных новоевропейских проектах знания, в которых философия играла ключевую роль (Декарт, Фихте, Гегель и др.) до сомнений в ее познавательных возможностях, попыток сведéния ее лишь к анализу языка науки, а то и вовсе отрицанию осмысленности философских высказываний), государством (от полного игнорирования до полного признания, причем последнее иногда оказывалось даже хуже (ситуация, когда философия становилась служанкой идеологии) первого). Особенностью философии есть также то, что она, в отличие от науки и теологии, чьи предметные области более или менее четко определимы и определены, на протяжении всей своей истории находится в состоянии перманентного самоопределения, а дискуссии философов относительно ее предмета то разгораются, то затухают, но никогда не прекращаются полностью; не в последнюю очередь из-за этого существует множество «философий», чье высшее предметное единство, прямо скажем, не всегда очевидно.

Философия в нынешнюю эпоху не стоúт перед угрозой исчезновения, она не гонима и не притесняема, ей не навязывают идеологические рамки и не загоняют в подполье. Напротив, интерес к философии проявляется как в научных кругах, так и далеко за их пределами. Иными словами, сегодня философия довольно популярна (насколько вообще может быть популярной теоретическая форма деятельности), что, в общем и целом, весьма позитивно и предоставляет ей широкие возможности практического влияния на жизнь (не только духовную) общества. Но в этом заложены и очень серьезные риски. Популярность порой оборачивается всеядностью или злободневностью, дискуссии о предмете – беспредметностью, признание диалектического характера истины – теоретическим произволом, а многозначность языка – словесной эквилибристикой.

Принятые в определенных кругах в качестве признака «хорошего тона» рассуждения о «вечности» и «неразрешимости» проблем философии, о том, что совсем не важно, чтό именно говорит философия, а важно, дескать, лишь то, кáк она это делает, что философия вовсе и не ищет ответы на свои (последние) вопросы, а лишь занимается вопрошанием и т.д., уже перестав эпатировать непосвященных своей экстравагантностью, закрепились через consensus omnium в качестве очевидного и даже тривиального факта. В этой ситуации вопрос об истине попросту игнорируется, а если и ставится, то лишь затем, чтобы продемонстрировать, каким образом вопрос об истине переходит в вопрос о вопросе об истине и так далее ad infinitum. Такие бессодержательные вопрошания, не имеющие никакого отношения к благородной цели познания, а лишь к рафинированной демагогии (мысль, в которой мыслится мысль, которая могла бы быть мыслью о действительности, если бы последнее слово имело значение безотносительно к процессу мышления и т.п.), формируют образ философии как утонченного развлечения интеллектуально развращенной богемы. В отказе философии от бескорыстного служения истине и растворении в необязательности мнений я вижу действие ее извечного антигена, который можно назвать пустым мудрствованием или «игрой в бисер».

Стараниями оторванных от жизни мечтателей за философией закрепилась репутация увлекательного, но для практической деятельности совершенно бесполезного занятия. Опровергать подобного рода ходячие мнения – дело весьма неблагодарное, да, по большому счету, и бессмысленное. Беда не в том, что имеет место быть искаженность восприятия философии со стороны широкой публики, а в том, что сами философы порой не могут четко определить формы и степень ее участия в жизни общества, в результате чего она оказывается «на обочине» социокультурных процессов. Чрезмерная академичность современной философии, выражающаяся через отстраненность от практической деятельности, оборачивается, как ни странно, тематической размытостью и контекстуальной разорванностью дискурса, вследствие чего любая определенность становится сугубо условной. Но под это правило попадает и сама философия, которая все менее определяется исходя из своих высших целей, и все более – путем негативного ad hoc номинирования (любой текст, слишком абстрактный, чтобы его можно было отнести к науке, и слишком темный и заумный, чтобы его относить к художественной литературе, почти наверняка назовут «философским»).

Я не считаю, что творческий потенциал философии исчерпан, и единственным ее прибежищем остается словоблудие, посредством которого маскируется эвристическое бесплодие. Великие мыслители прошлого выгодно отличаются от наших современников тем, в частности, что они не боялись браться за широкие темы и скользкие вопросы; нынешнее поколение философствует «с оглядкой». Возникновение новой познавательной ситуации в науке предоставляет философии значительные возможности в разработке тем, потенциал которых поспешили счесть исчерпанным. В свете сказанного, поиск первых начал сущего (в античном смысле) может дать неожиданные и плодотворные результаты и выведет философию из постмодернистского тупика.

Будучи твердо убежденным в наличии у философии высшего предназначения и желая противопоставить ее как стремящееся к истине знание жонглирующим понятием «истины» античным «постмодернистам», Аристотель писал: «Есть некоторая наука, которая рассматривает сущее как таковое и то, что ему присуще самому по себе. Эта наука не тождественна ни с одной из частных наук: ни одна из других наук не исследует общую природу сущего как такового, но все они выделяют себе какую-нибудь часть его (сущего) и затем рассматривают относительно этой части то, что ей окажется присущим… А так как предмет нашего исследования составляют начала и высшие причины, то они, очевидно, должны быть началами и причинами некоторой существующей реальности согласно ее собственной природе… А потому… нам нужно выяснить (установить) первые начала для сущего как такового». (Met. 1003 а 21-32). «Философский энциклопедический словарь» (М., 2002) уточняет, что метафизика «… является той наукой, которая делает темой изучения существующее как таковое, подвергает исследованию элементы и основные условия всего существующего вообще и описывает значительные, важные области и закономерности действительного, т.е. она является наукой, которая во всей смене явлений ищет постоянное и связь» [13, с. 265]. Предельно кратко предмет метафизики очертил Н.О. Лосский: «Метафизика есть наука о мире как целом; она дает общую картину мира как основу для всех частных утверждений о нем» [6, с. 5].

Место этой науки, за которой, с легкой руки Андроника Родосского, закрепилось название «метафизика», в системе философского знания позиционировалось и позиционируется по-разному. Порой она отождествляется с философией, порой рассматривается как ее часть; иногда в состав метафизики включают онтологию, космологию, теорию познания и т.д., иногда же она совпадает с онтологией. Метафизику можно рассматривать (в марксистской литературе советского периода такой подход преобладал) и как специфический метод, противоположный диалектике.

Не претендуя на общезначимость, сформулирую свою позицию по этому вопросу. Я полагаю, что метафизика суть одна из версий философии, и в этом смысле она не может считаться частью философии, а также не может включать в себя некоторые философские дисциплины, исключая, тем самым, остальные. Метафизика заявляет себя как целостная философия, философия целиком; каждая из фундаментальных наук имеет свое метафизическое измерение, а каждая из философских дисциплин имеет свое представительство в структуре метафизики, которая (структура) тождественна структуре самой философии. Специфика метафизической постановки вопросов заключена в изначальной направленности мысли на трансцендентное, отсюда ее интерес к фундаментальным основам и первым причинам сущего. Но таковая направленность мысли характерна не для всех возможных философий; именно поэтому уместно говорить о неметафизических версиях философии.

Это позволяет соответствующим образом позиционировать по отношению к метафизике диалектику. Будучи целостной философией (хоть и одной из ее версий), метафизика представляет собой духовное явление иного масштаба, чем диалектика. Метафизика представляет собой форму постановки проблем, а диалектика – способ разыскания, метафизика озабочена первыми началами, диалектика – закономерностями движения мысли. Диалектика суть, прежде всего, весьма эффективный метод познания, а построенные с его помощью системы могут быть как метафизическими (Гераклит, Фихте, Гегель), так и неметафизическими (Маркс).

Почему же метафизика стала стыдиться самой себя? По-видимому, этому были серьезные причины, без устранения которых любой проект возрождения метафизики будет нежизнеспособным и обреченным на неудачу.

Ни для кого не секрет, что кризис классической метафизики закономерно совпал по времени с успехами естествознания, в первую очередь, физики. В условиях радикально изменившейся под влиянием науки картины мира метафизика утратила эксклюзивные права на трактовку бытия, а познавательное орудие классической метафизики – чистая спекуляция – лишилось авторитета и эпистемологической легитимности. Философия более не претендует на самодостаточное и законченное учение о бытии, которое было бы автономно от научных теорий, поэтому в Новое время онтология постепенно становится всего лишь более или менее адекватным обобщением опыта естествознания. Похожее положение складывается и с гносеологией (эпистемологией). Невозможно переоценить роль философии в становлении новоевропейской науки, но в какой-то момент опека со стороны философии стала тяготить науку, которая перестала нуждаться в том, чтобы ее методология разрабатывалась «сторонним производителем». Поэтому до сих пор иногда применяемая вольфовская классификация ныне безнадежно устарела. (Эмерих Корет отмечал: «Его (Х. Вольфа. – А.Х.) систематика, которая в значительной мере вошла в школьную философию [того] времени, понимает под метафизикой совокупную теоретическую философию в противоположность практической философии. Метафизика как наука обо всем сущем, какое только возможно, распространяется на «общую метафизику» (metaphisica generalis) – онтологию как науку о сущем как таковом и «особенную метафизику» (metaphisica specialis), в свою очередь подразделяющуюся на три предметные сферы: космология как учение о мире (или природе: натурфилософия), психология как учение о душе (обо всем живом, в особенности о человеке: философская психология) и учение о Боге (theologia naturalis: философское учение о Боге). Это разделение философии в значительной мере существенно и для современности» [5, с. 15]). Проблема мне видится не столько в уточнении структуры метафизики, сколько в необходимости формирования принципиально иного подхода к организации метафизического исследования.

Какой бы проблемной области ни было посвящено последнее, в нем обязательными и приоритетными частями должны быть онтология (иначе вообще нет оснований считать исследование метафизическим) и эпистемология (без определенности познавательных возможностей и методологических приемов разрешения поставленных задач исследование вообще невозможно, а возможно лишь бессодержательное говорение). Но именно поэтому целесообразность выделения онтологии и эпистемологии в качестве отдельных дисциплин вызывает у меня серьезные сомнения. На мой взгляд, в современную эпоху метафизика не может позволить себе роскошь рассуждать о «бытии вообще» или о «познании вообще», безотносительно к предметным областям, разрабатываемым «частными» метафизическими или научными дисциплинами. Сегодня не существует единого общепризнанного философского учения о бытии, равно как и единого философского учения о познании (они возникнут никак не раньше (если вообще возникнут), чем в естествознании – «теория всего», перспективы которой весьма туманны), но в рамках отдельных предметных областей онтологические и эпистемологические вопросы могут и должны разрешаться. Иными словами, необходимо перейти от предметноориентированного к проблемноориентированному типу метафизического исследования, что, кстати, вполне в духе идей, лежащих в основе методологии междисциплинарного синтеза.

Есть ли для этого необходимый идейный потенциал? Полагаю, что потребность в метафизической направленности на надэмпирическую реальность не исчезла. Причем, эта потребность дает себя знать не только в среде гуманитариев. Многие представители естественных и точных наук, которым становится «тесно» в рамках своих предметных областей, обращаются к метафизике за помощью в решении тех проблем, которые познавательными средствами частных наук быть решены не могут (как отмечал Макс Планк, «… ученые поняли, что отправная точка их исследований лежит не только в смысловом познании и что наука не может обходиться без небольшой порции метафизики» (цит. по: [2, с. 51]). Смена парадигм в естествознании (классическая-неклассическая-поснеклассическая) уже перестала кого-либо шокировать; было бы удивительно, если бы современная метафизика не вышла за рамки заданной еще в античности парадигмальной установки. Поскольку развитие метафизики и развитие науки – две стороны одного процесса развития духа, между ними с необходимостью должна быть корреляция, хотя говорить об абсолютном тождестве или хотя бы совпадении хронологий не приходится.

В такой ситуации вполне логично современный этап развития метафизики обозначить как «постнеклассический». Такое наименование (именно применительно к метафизике) уже встречается в философской литературе (см., например: [9, с. 175]), хотя еще и не стало, насколько мне известно, общепринятым. Дело здесь не столько в формальной идентификации, сколько в фактическом отсутствии разработанной методологии постнеклассического метафизического дискурса. Интерес философов к постнеклассической научной парадигме (а, надо сказать, он немалый) находит свое выражение преимущественно в «неметафизических» версиях философствования. Поэтому пока «постнеклассическая метафизика» скорее проект, чем концептуализированная и методологически оформленная сфера знания. Каковы перспективы у этого проекта? Ответ на этот вопрос зависит от того, сможет ли метафизика найти свое место в рамках постнеклассического научного идеала.

Одной из ключевых целей постнеклассической науки, как известно, является введение «стрелы времени» в фундаментальное описание мира. На первый взгляд кажется, что подобная тема для метафизики не нова. Действительно, проблема времени – одна из древнейших и центральных тем философии (в том числе, и метафизики), которую в той или иной степени затрагивает большинство выдающихся мыслителей Запада. Но при всем многообразии существующих мнений есть одна интересная закономерность, подмеченная российскими историками И.М. Савельевой и А.В. Полетаевым. Они отмечают: «Анализируя взгляды крупнейших философов на проблему времени, прежде всего обращаешь внимание на то, что почти все они говорили о двух типах, точнее, образах времени. Подобные представления, несмотря на некоторые различия в способах описания, остаются практически неизменными вот уже два с половиной тысячелетия европейской истории. От античности и до поздней современности… подавляющее большинство философов, говоря о времени, мыслит категориями поразительно устойчивой структуры. Этот факт, как нам кажется, достаточно уникален и представляет самостоятельную тему для размышлений». И далее: «Взгляды на проблему времени оказались необыкновенно устойчивыми – ни рост научного знания, ни творческая индивидуальность мыслителей не проявляются здесь столь же сильно, как в случаях с иными философскими концепциями» [11, с. 73, 85].

В сущности, два образа времени, о которых говорят указанные авторы, можно обозначить для наглядности как вечность (αίών, aeternitas, время пребывания, Божественное время) и собственно время (χρόνος, tempus, время действия, человеческое время). Так вот, несмотря на дискуссионность вопроса «чтό есть время?» и наличие разных версий его решения, я утверждаю, что в западной метафизике он никогда не имел практического значения, поскольку фактически в ней над временем всегда господствовала вечность. Вселенная классической метафизики онтологически стационарна, а происходящие в ней процессы (мыслители парменидовской закалки, впрочем, отрицали и саму возможность процессуализации бытия) не настолько существенны (или вообще не-существенны), чтобы повлиять на бытие-как-таковое. История западной метафизики – это история постижения вневременнόй реальности, метафизическая модель мира не предполагала временнόго измерения, а время оказывалось предметом метафизических студий либо в роли феномена иллюзорного мира, либо – феномена человеческого восприятия. Время трактуется не как характеристика бытия, а как критерий иллюзорности: истинное бытие неподвластно времени, а то, что подвластно – не есть истинное бытие. Идеалом классической метафизики всегда было нахождение конечного количества величин, зная которые, было бы возможным нивелировать различие между прошлым, настоящим и будущим, открыв вневременное бытие. Время просто не мыслится бытийствующим в истинном мире, находясь «по эту сторону иллюзии».

Впрочем, сам по себе этот факт вовсе не свидетельствует о ложности метафизического пути познания (что поспешили провозгласить марксисты), подобно тому, как неспособность классического и неклассического естествознания ввести время в фундаментальное описание мира не свидетельствует о ложности соответствующих наук. В этом я вижу не диагноз, а проблему, в современных научных концепциях следует искать не панацею, а стимул. Попытаюсь определить направление поисков.

В классической традиции первые начала бытия рассматриваются как по природе своей рациональные, а стало быть – интеллигибельные. «С необходимостью мыслимое с необходимостью же существует, что не может быть помыслено – не может и существовать». Эта максима не всегда прямо декларировалась лишь по причине ее самоочевидности для классического мышления. Пикантность ситуации заключается в том, что за исключением наиболее простых ситуаций, которые науку уже давно не интересуют, теория, призванная представить в умопостигаемой форме начала бытия (правда, науку интересуют не первые начала, а, как минимум, «вторые»), практически никогда не схватывает действительность целиком адекватно, т.е. адекватность научной теории определяется грубостью измерений и допустимыми в данной познавательной ситуациями аппроксимациями. Причем, дело здесь не только в диалектике абсолютной и относительной истины. Я сейчас имею в виду не эпистемологическую сложность репрезентации бытия в теоретических моделях, а то, что само бытие противится такому моделированию, оно никак не укладывается в рамки изящной и точной схемы. Бытие включает в себя некий нерастворимый остаток, который мешает красиво и систематично разложить его «по полочкам». Тем не менее, бытие не может быть названо абсурдным и иррациональным, поскольку оно все же позволяет себя до определенных пределов теоретически «обуздать». Бытие, истину которого пытается постигнуть как наука, так и метафизика, отчасти интеллигибельно, отчасти же – нет, оно, так сказать, шероховато.

Для объяснения шероховатости бытия воспользуюсь теологическим образом. Совершенство сотворенного совершенным Богом мира имеет свое ограничение ввиду того, что даже всемогущий Бог не может сотворить нечто столь же совершенное, как Он сам, поскольку абсолютным совершенством может обладать лишь целое; множество же в самом себе разделенное уже в силу этой разделенности не может обладать совершенством, по крайней мере, именно в аспекте множественности. Наличие в мире только Божественной воли сделало бы его совершенным, но бессмысленным и излишним продолжением Бога, Который, сотворив бессмысленный и излишний мир, тем самым лишился бы своего совершенства. Наличие же в мире воли, отличной от воли Творца, делает мир свободным и творчески оправданным, но в силу этого, несовершенным. Итак, совершенный Бог создает несовершенный мир, а человек, живя в несовершенном мире и пользуясь делающей этот мир оправданным, но несовершенным свободой, рассуждает о совершенстве Бога, которое проявляется через несовершенство мира.

Воспользуюсь другим образом. Допустим, есть некоторая теория, предсказывающая поведение системы в соответствующих обстоятельствах. Вооруженный теорией исследователь может за непродолжительный отрезок времени «просчитать» будущее, подставив вместо переменных начальные условия исследуемой системы. В идеале полученный результат будет соответствовать реальному положению дел вне зависимости от того, сколько времени потратит система при переходе от начальных условий к конечному своему, предсказанному теорией, состоянию. Вполне возможно, что реальность подтвердит правоту теории. Однако чем бόльший отрезок времени необходим системе для выхода на «запланированный рубеж», тем бόльшая вероятность, что время внесет свои коррективы в идеальную модель. Может произойти событие, которое коренным образом развернет гипотетический механизм бытия и приведет систему к состоянию, которое не только не «просчитывалось», но даже не мыслилось или попросту было невозможным на момент начала исследования. Описывая бытие post factum, метафизик склонен приписывать ключевым событиям необходимый характер (так произошло, поскольку не могло не произойти); его вкусу претит сама мысль, что могло ведь быть совершенно иначе и он сам, категоризирующий бытие, мог бы в нем вовсе и не появиться. Осуществившееся, в силу своей весомой (хоть и бывшей) фактичности, приобретает онтологическую значимость, которая задним числом обосновывается и проецируется на будущее.

Наличие свободы воли (а есть все основания полагать, что в этом мире по крайней мере некоторые объекты обладают некоторой свободой) делает невозможным тотальный контроль ситуации ни с чьей стороны, из чего следует, что замысел всегда отличен от результата. Но для понимания логики бытия нет иного пути, как двигаться от «результата» к «замыслу», т.е. от явленного, реализованного, данного – к первым началам, благодаря которым это-вот нечто стало со-бытием. Ввиду этого, главная задача метафизики должна быть дополнена и включать в себя не только поиск первых начал так, как они бытийствуют сами по себе, и не только уяснение того, какое место эти начала занимают в человеческой жизни, но и решение вопроса о том, как первые начала являют себя через изменчивые и преходящие формы. Кроме того, необходимо выявить онтологический статус первых начал, т.е. выяснить, бытийствуют ли они независимо от событий или же их бытие от последних неотделимо? Пребывают ли первые начала неизменными или меняются под влиянием событий? И т.д. и т.п. Содержание этих вопросов в каждом из разделов метафизики будет иметь, разумеется, свою специфику.

Метафизика всегда претендовала (подобно классической физике) на вневременное описание бытия (отсюда соответствующие коннотации: временнόе – преходящее – иллюзорное; соответственно: вневременнόе – непреходящее – истинное и т.д.). Повторю, что история метафизики – это история разных форм господства вечности над временем, вызванное сомнительным и самонадеянным убеждением в том, что рассмотрение бытия sub specie aeternitatis есть приобщение к Божественному вúдению мира. Для решения практических задач, которые ставит история перед современной метафизикой, ей следует избавится от этого красивого и амбициозного предрассудка. Вопрос заключается не в том, чтобы вернуться к обсуждению проблемы времени. Необходимо в метафизическом описании мира зарезервировать место для уникальных и неповторимых происходящих во времени событий, способных изменить сущность и структуру бытия.

Итак, постнеклассическая метафизика вынуждена исходить из признания неполноты описания. Философия более не может догматически навязывать науке свои схемы, требуя безоговорочного их принятия; в свою очередь, науке придется смириться с мыслью, что движение к истине не обязано с необходимостью принимать строго научные формы. Многомерный характер истины предполагает возможность не только разных трактовок, но и разных путей ее постижения. Как отмечает В.И. Пронякин, «… снятие альтернативных исходных установок носит характер дополнительности, благодаря которой обеспечивается полнота описания предмета; здесь, собственно, и заключается эвристический эффект взаимодействия науки и метафизики. Известно, что непротиворечивая познавательная система неполна; это означает, что для адекватного описания реальности необходимо дополнить его (описание) некоторым альтернативным материалом… Вне дополнительности любая установка ориентирует познание к исходным основаниям, что ведет в конечном счете к деградации системы: ведь каждая из сторон, если она «не обеспечена» противоположностью, вынуждена достраивать полноту «собственными средствами» [10, с. 74-75].

Из принципа дополнительности, в частности, следует, что, в отличие от классической современная метафизика (так же как и современная наука, в отличие от классического естествознания) вынуждена находиться в ситуации онтологической разомкнутости, незавершенности, поскольку ее предпосылки и концептуальные допущения не могут быть обоснованы со строгой необходимостью ею самой. Причем, недотождественность теории (описания) и действительности (описываемого объекта) имеет не только инструментальные, эпистемологические и конкретно-исторические причины. Здесь главную роль играет онтологический фактор, который связан с отличием возможного и действительного, замысла и результата, плана и реализации, идеи и ее воплощения (такие номинации подразумевают существование активного творческого начала, но даже если это теологически-метафизическое допущение «вынести за скобки», суть дела от этого мало изменится, лишь номинационно придется ограничиться категориями «возможного» и «действительного»). В процессе воплощения идеи (или, если угодно, в процессе перехода от возможного к действительному) одним из наиболее критичных факторов оказывается время, которое, тем не менее, всегда исключалось из фундаментального описания бытия, причем, делалось это не только физикой (что замечательно показал И. Пригожин, обозначив такую познавательную ситуацию «парадоксом времени»), но и не в меньшей степени – метафизикой.

В сущности, идея неизменности и самотождественности бытия выступает для метафизиков предметом веры. Но эта вера оборачивается суеверием, если для сохранения традиционной установки им приходится «не замечать» происходящую на их глазах научную революцию, связанную с необходимостью введения необратимости диссипативных процессов и уникальности событий в фундаментальное описание мира. Такая позиция представляется мне особенно неадекватной ввиду происходящего в рамках современной цивилизационной ситуации онтологического сдвига, выражающегося в повсеместной победе времени над пространством и увеличении его (времени) влияния до немыслимого ранее уровня как на жизнь отдельных людей, так и на жизнь всего человечества. Чем больше метафизика будет апеллировать к неизменным сущностям, непреходящему бытию и вечным ценностям, тем меньше у нее будет оснований надеяться на понимание со стороны науки и тем более «лишней» будет она в современном обществе.

Выводы

Разрешение парадокса времени – одна из основных задач постнеклассической метафизики. Для работы над этой темой ей придется пересмотреть многие свои предпосылки и допущения, принимая во внимание и критически оценивая существующие научные концепции, при необходимости используя их наиболее продуктивные элементы. Междисциплинарность – не благое пожелание и не дань моде, а необходимое условие самоопределения современной метафизики и нахождения ею своей познавательной ниши. Одной из методологических основ такого синтеза может стать синергетика (в пригожинской традиции – теория диссипативных систем), а от использования метафизикой ее наработок выиграют, полагаю, обе стороны.

Разумеется, стратегии разрешения «парадокса времени» метафизикой, которую интересуют первые начала бытия, и наукой, которая ставит перед собой иные цели, существенным образом различны. Первые начала бытия принципиально не могут быть «схвачены» в своих квантификационных характеристиках хотя бы потому, что онтологический смысл переменных и констант, которые могли бы быть представлены в соответствующих формулах, был бы не определен. Скажем, было бы абсурдно и смешно пытаться выразить сущность духа посредством набора математических уравнений. Речь идет не о приведении метафизических и синергетических построений к некоему тождеству, а о необходимости согласования соответствующих теорий. Эта необходимость вызвана тем, что предметные области метафизики и науки оказываются смежными и где-то даже пересекаются: метафизику интересуют первые начала бытия постольку, поскольку они дают о себе знать посредством проявленных форм бытия, попадающих в поле зрения науки; построения же последней будут неустойчивыми и абстрактными без эксплицитного выражения принятых метафизических допусков. На мой взгляд, здесь есть обширное поле для сотрудничества как в области эпистемологии, так и в сфере мировоззрения. Метафизика не должна подменять собой науку, не должна ей служить и не должна с ней конкурировать; они должны выступать в связке при решении актуальных проблем современности.

Литература

1. Аристотель. Метафизика: Пер. с древнегреч. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.
2. Джан Р.Г., Данн Б.Дж. Границы реальности. Роль сознания в физическом мире: Пер. с англ. – М.: Объединенный институт высоких температур РАН, 1995.
3. Евлампиев И.И. Неклассическая метафизика или конец метафизики? Европейская философия на распутье // Вопросы философии. – 2003. – № 5. – С. 159-172.
4. Заиченко Г.А. Необходимость метафизики // Философский век. – СПб. – 1998. – Альманах 7. – С. 133-137.
5. Корет Э. Основы метафизики: Пер. с нем. – К.: Тандем, 1998.
6. Лосский Н.О. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. – М.: ТЕЕРА-Книжный клуб, Республика, 1999. – С. 5.
7. Мамардашвили М.К. Неизбежность метафизики // Мамардашвили М.К. Необходимость себя / Лекции. Статьи. Философские заметки. – М.: Лабиринт, 1996. – С. 101-115.
8. Окороков В.Б. Метафизика єэпохи трансцендентального мышления: специфика, сущность и тенденции развития. – Днепропетровск: ДНУ, 2000.
9. Пронякін В.І. Історія філософії в особистісному вимірі філософствування // Філософія. Культура. Життя. – Дніпропетровськ: Дніпропетровська державна фінансова академія. – Вип. 26.
10. Пронякин В.И. Предмет и познавательные средства метафизики. – Днепропетровск: ДГУ, 1997.
11. Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. – М., 1997.
12. Соболь О. Постметафізика – майбутнє філософії // Філософська і соціологічна думка. – 1993. – № 11-12. – С. 46-60.
13. Философский энциклопедический словарь – М.: ИНФРА-М, 2002.
14. Шабанова Ю.А. Мистика и метафизика: различие путей, единство целей // Грані. – 2006 – № 1. – С. 58-61.

31 thoughts on “Метафизика и парадокс времени

  1. Як може розвиватись філософія, коли науковці працюють над конкретними проблемами, а над проблемами поєднання всіх досягнень в єдиній науці не займаються.

      • Це я до попереднього коментаря. Просто останнім часом філософські концепції, які охоплюють всі сфери буття і виводять фундаментальні його закони не пишуться. Філософія поділена на галузі, які вивчають тільки окремі сфери буття: гуманітарну, природничу, тощо. А звести все це до купи ще нікому не вдалося, принаймні починаючи з 20 століття.

            • Рост знания неизбежно ведет к его дифференциации, и это касается не только философии.

              • \\ рост знания неизбежно ведет к его дифференциации\\ Так, звичайно. Але врешті-решт призводить і до формулювання нових фундаментальних теорій. Ріст знання у фізиці призвів до появи теорії відносності та квантової механіки, які охоплюють широке коло явищ. Але сам предмет філософії — загальні закони буття — цим вона відрізняється від решти дисциплін. Правда, зараз і це є предметом дискусії. Класичний предмет заперечується і функція філософії трактується по-новому.

  2. До речі, ті науковці-природознавці, які знаходилися на «передньому краї» науки і формулювали фундаментальні теорії, досить активно цікавилися філософією. Ейнштейн, приміром, чи Бор, чи Ґейзенберґ. Абстрактними теоріями зазвичай нехтують дослідники, які займаються прикладними дисциплінами. А оскільки таких 99%, то справляється враження, що природознавчі науки філософії не потребують. 🙁

  3. Все колись буває вперше. А це значить, що має бути написана філософська концепція, якя охопить всі сфери буття і виводе фундаментальні його закони. Я в це вірю. А ось коли це буде ?.

  4. І філософська концепція, яка охоплює всі сфери буття і виводить фундаментальні його закони, виведе із тупіка інші фундументальні науки, такі як фізика, біологія, економіка.

    • Не уверен, что такая философия нужна. Философия — это всегда свободный поиск, а философская система, которая охватила бы все сферы бытия, неизбежно привела бы к застою мысли. Вспомните марксистско-ленинскую философию в Совке, которая как раз и претендовала на охват всего бытия, выведения его фундаментальных законов… И если генетика или кибернетика не соответствуют такой философской концепции, они оказывались «лженауками». И ведь так лихо выводила из тупика и физику, и биологию, и экономику… 🙂

  5. Не впевнена, що треба писати таку всеохоплюючу філософську концепцію — вона написана, написана Богом, Всесвітом, Логосом, Абсолютом, Космосом — вона і є життя. Філософія — скрізь. Як у пантеїзмі, природа — це Бог. І будь-які науки не можуть не потребувати філософії — вони вже і є філософія. Якийсь панфілософізм у мене зранку вийшов 🙂 !!!!

  6. Всі ми в душі розуміємо, що в природі існує причинно-наслідковий взаємозвязок. Ще Ломоносов писав, що природа додерживается своих законов в самом малом, чем человек принебрегает. І в філософії, і в біології,і в економіці існують закономірності, які людині не під силу змінити. Мені здається, що через не пізнання загальних закономірностей, ми тупцюємось на місці у пізнанні конкретних.

  7. Метафизика і философия,- суть разное, они отличаются как «откуда» и «куда», метафизика — это философия со стороны: сущее без философии и философия без сущего осенившее сущее,- это если с ее, с метафизической точки зрения, а на самом деле метафизика — это не наука, это — акт, рефлексия философии и те принципы, которые это позволяют, там же, в конце Метафизики Аристотель говорил, что речь идет не о бытии, а о способе и этот способ на проверку оказался до разума сверхразумным, то бишь — онованием разума, а для человека разумного, который привычно ассоциирует себя с человеком,- это трудно для восприятия, это все равно, что говорить о Боге или ни о чем.

  8. «рост знания неизбежно ведет к его дифференциации, и это касается не только философии».(с)

    Рост знания неизбежно ведет к уменьшению его объема, а нагромождение и неизбежную такому дифференциацию вызывает незнание.

  9. …Метафизика обозначает (очерчивает) горизонты философии. Ей ведомо то, к чему философия может лишь наблизиться. Читая статью, я размышлял именно о том, почему нынешние философы так «скромны» перед сущим, как и вообще перед выбором метафизических проблем. Думаю, что для решительности нужна проницательность, обретаемая в глобальном видении мира (в духе Н.Лосского). Ныне само время того требует!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.