Формирование глобального поля цивилизационного взаимодействия изменяет не только принципы действия участников исторического процесса (по крайней мере, тех из них, кто уже «дорос» до глобализации), но и субстанциальные характеристики мира истории. С одной стороны, вследствие разбухания цивилизационной активности, филиализации институций и корпораций, политической и экономической глобализации и т.д., происходит территориальное расширение исторического универсума; следовательно, в смысле масштабов культурно-исторического действа пространство увеличивается. С другой стороны, ввиду развития средств коммуникации, расстояния играют все меньшую роль, а в некоторых аспектах (например, передача информации посредством Интернет) значение расстояний стремится к нулю; в этом смысле, стало быть, пространство сжимается. Соответственно, о пространстве можно говорить в двух значениях, причем выражать его также приходится с помощью разных смысловых блоков: через территорию и через расстояние, причем территория увеличивается, расстояния сокращаются.
Проблема постижения логики исторического развития является одной из центральных проблем философии истории. Ее разрешение требуется как для придания концептуальности теоретическим моделям, так и ввиду предполагаемой возможности их практического использования. Причем эксплицитно эта проблема ставится довольно редко, а обращение к ней и варианты ее решения базируются на непроговариваемых авторских допусках. В итоге накопилось множество мнений по этому вопросу, но сама проблема так и осталась темной и неясной.
Возможность постижения истории основывается на допущении, что познаваемый объект есть нечто онтологически фундированное, по отношению к чему допустимо употребления слова «реальность»; вне этого предположения исследование истории были бы совершенно пустым и бессодержательным времяпровождением (в словосочетании «историческая реальность» это предположение (ввиду своей как бы очевидности зачастую непроговариваемое) формально (хоть и имплицитно) закрепляется в языке). Специфика исторического предполагает не только особую методологию исторического исследования, но и свои критерии научности и достоверности полученных результатов. Интерпретационная форма исторического повествования не внушает к себе полного доверия из-за риска заблуждений, а то и прямых фальсификаций, от которых не может быть застрахована историческая интерпретация.
Новые времена подсказывают и новые интерпретации старых философских проблем. Ниже будет предпринята попытка изложить теорию идей Платона посредством образов информационной эпохи.
Каков мир на самом деле, не является ли иллюзией то, что мы воспринимаем органами чувств? Древние греки любили задаваться подобными вопросами, но не ради достижения нирваны или постижения Дао. Если их и интересовала мистика, как, например, Пифагора, то более в плане интеллектуального созерцания, нежели – медитативных практик. Греки – родоначальники рационального стиля мышления, который не только лег в основу философии и науки, но и стал плотью нашей культуры – посредством таких вопросов пытались определить границы и полномочия человеческого разума.
Парменид Элейский (род. в 540 или 515 – ум. около 470 г. до н.э.)
Один из самых оригинальных проектов такого рода разработал Парменид – лидер Элейской философской школы. Рассуждал греческий философ примерно следующим образом.
Задолго до Гегеля, который положил идею единства и борьбы противоположностей в основу своей диалектической системы, похожая доктрина была сформулирована Гераклитом Эфесским (примерно 544—483 гг. до н. э.). Смысл ее в том, что гармония – это не стабильная данность (как вечное соотношение чисел у Пифагора, абсолютное бытие Парменида, неизменность платоновских эйдосов или абсолютная самодостаточность христианского Бога), а результат процесса борьбы. Именно в борьбе противоположности соединяются, чтобы породить движение.
Слово «стрела», употребляемое метафорически, может иметь, по меньшей мере, три значения. Часто это слово употребляется как символ скорости («быстрый как стрела»); в этом смысле оно «синонимично» слову «молния». Стрела может символизировать направленность на что-то, в частности, направленность человеческой мысли на познание истины (у О. Мандельштама и М. Мамардашвили). Третий смысл этой метафоры обыгрывается в работах И. Пригожина и означает необратимость изменений («стрела времени»). Именно третье значение я и имею в виду, говоря о «стреле истории». В своей подлинной сущности история суть процесс возникновения и становления человеческой культуры, ведь последняя «…в широком смысле… есть совокупность проявлений жизни, достижений и творчества народа или группы народов» [10, с. 229]. В своей статье я планирую показать, что философия истории в своей основе с необходимостью оказывается метафизикой культуры.
Перешагнувший порог третьего тысячелетия христианской эры человек с удивлением оглядывается назад и с некоторым испугом смотрит вперед. Индивидуальное сознание может согласиться с максимой Э. Блоха: «Мы живем не для того, чтобы жить, а мы живем, потому, что мы живем»((Блох Э. Тюбингенское введение в философию. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1997. – С. 251)). Но эти индивидуальные «потому что живем» складываются в некий ряд, соединяющий палеолитического охотника с представителем техногенной цивилизации XXI века; почему выстраивается этот ряд и почему именно такой?
Можно ли предсказать судьбу человечества в целом, отдельного человека – в частности? Я имею в виду, конечно, не расчет возможных последствий наших действий (совершая более или менее значимое для нас действие мы почти всегда предполагаем соответствующие последствия), а возможность, так сказать, про-видеть будущее.
